• Научно-исследовательский
    вычислительный центр
    Московского государственного
    университета имени М. В. Ломоносова

    С Днем Победы – 76-я годовщина!

  • Мир — самая большая драгоценность, которую нужно беречь и хранить.
    Нашим ветеранам, труженикам тыла и всем детям войны, посвящается!

    Баллада о беженцах 
    Поздней осенью и в очень хмурый месяц
    Появилась я на белый свет.
    Но казалось маме, что он будет светел
    В череде последующих счастливых лет.

    Но не долго длилось безмятежье наше.
    Вскоре наступили другие времена.
    Перешёл границу враг коварный, страшный.
    Началась Великая война.

          Т.Б. Плескачёва. 
    (отрывок из стихотворения)

    ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
    сотрудников НИВЦ МГУ, детство которых пришлось на военные годы

    Геннадий Георгиевич Рябов (1936-2020; заведующий лабораторией компьютерной визуализации НИВЦ, доктор физико-математических наук, член-корреспондент РАН) 

    в 1945 году исполнилось 9 лет
    Зима 1941-42 годов. Эвакуация в Барнаул: очень холодно, а, главное, голодно. Мама и сестра ходят на базар и обменивают взятые с собой из Москвы вещи на замороженное молоко. Местные выносят на улицу тарелки, наливают в них молоко, а потом эти молочные ледышки в форме тарелок продают или обменивают. Самый большой страх – если при оттаивании выяснится, что молоко заморозили уже скисшим.

    Январь 1943 года – возвращение в Москву в дом № 26 по Софийской набережной. Дом устоял, только стёкла были выбиты. А вот лабазам, занимавшим Болотную площадь, повезло меньше – прямое попадание авиабомбы превратило площадь в огромную воронку. Её засыпали, и теперь это место мы все знаем как Репинский скверик, хотя сейчас он уже Репинско-Шемякинский.

    Римма Ивановна Подловченко (1931-2016; ведущий научный сотрудник НИВЦ, доктор физико-математических наук, профессор; Участник трудового фронта ВОВ, награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»)

    в 1945 году исполнилось 14 лет
    К началу войны наша семья проживала в посёлке Расторгуево, в 23 километрах от Москвы. Место было дачным. Отец директорствовал в средней школе № 6. Мать преподавала химию и ботанику. Детей в семье было четверо: я – старшая (мне 10 лет) и мои братья возраста восьми, неполных четырех и двух лет. Жили мы в школе, один из классов был отведён под директорскую квартиру.

    Как только началась война, отец позаботился о том, чтобы на школьном участке было сооружено бомбоубежище. Оно вовсю использовалось уже через месяц после начала войны. Немецкие самолеты заходили на Москву с юга, развешивая на парашютах осветительные ракеты, и, возвращаясь, освобождались от неизрасходованных бомб, сбрасывая их над нашим посёлком. Маме приходилось каждую ночь вытаскивать детей из постелей и тащить их в бомбоубежище. На маму одну лёг тяжелый труд, т.к. отец, поступив добровольцем в народное ополчение, ночевал вне дома. Всё, чем он мог помочь маме – это отправить её с детьми в эвакуацию. Помню толпы людей, осаждавших поезд. Вагон буквально брали штурмом, отец сумел впихнуть в него маму и меня со старшим братом, а младших он подавал маме в окно вагона. Отправляя нас налегке с небольшим узлом носильных вещей, отец успокаивал маму, говоря, что «война продлится не более двух месяцев, а у тебя на руках четверо детей, ни к чему отягощать себя барахлом». И было это пятого августа 1941 года.

    После многих дней в пути мама вместе с нами прибыла к своим родителям в захолустный городишко Белебей в Башкирии. Худо-бедно мы находились под крышей родственников. Мама сразу устроилась преподавателем в школу, я пошла в четвертый класс, а старший из братьев – в первый. Отец каждую неделю присылал письма. Но вот в феврале переписка оборвалась, а в марте поступила похоронка – отец погиб в бою под Ржевом. 

    Мама начала хлопоты, чтобы получить разрешение вернуться на своё прежнее место жительства. Это желание казалось естественным, т.к. родители выходцы из бедных семей, с трудом получили высшее образование и твердо верили в его неизменную ценность. 

    Осенью 42-го года мы вернулись в свою квартиру в Расторгуево. Всё было растащено, остались только жёлтые кровати от проживавших в квартире в наше отсутствие солдат.

    Начались голодные и холодные годы, постоянные заботы о дровах, еде и одежде. Особенно тяжело пришлось в первый год по возвращении, у нас не было даже картошки, которой объедались не уезжавшие в эвакуацию. Не было и вещей, которые можно было бы выменять на хлеб. Один из братьев умер.

    Мама вступила в партию, считая, что этим она заменит в строю нашего отца. Мои патриотические чувства выражались в готовности посещать госпиталь, который находился в нескольких километрах от дома и где лежали, в основном, раненые лётчики. Мы отвлекали их от боли немудрёными выступлениями со стихами и песнями.

    Картошку стали сажать с лета 43 года. Кроме ухода за своим огородом, каждое лето по несколько месяцев я трудилась в совхозе. Подвижничество моей мамы, пошедшей на суровые испытания ради мечты дать детям высшее образование, было вознаграждено: ещё при её жизни – мы все защитили диссертации.

    Мария Гавриловна Черненкова (1930-2015; техник, обеспечивала учебный процесс в компьютерном классе НИВЦ. Участник трудового фронта ВОВ. Награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»)

    в 1945 году исполнилось 15 лет
    Когда немцы оккупировали наше село Серовка в Брянской области, мне было 11 лет. Отец на фронте. Я жила с мачехой. Нас у неё было четверо детей. Фашисты в деревне не стояли, но были полицаи из местных. С едой было очень плохо, если бы не огороды, то не выжили бы. Иногда в нашу деревню заходили партизаны, приходилось делиться с ними тем немногим что было у нас из еды.

    За нашу деревню были большие бои. При отступлении немцы сожгли её, расстреляли 40 человек, среди них были и подростки. Ещё более тяжёлые времена настали после освобождения в конце 1943 года. Я пошла работать в колхоз. На себе пахали и боронили и поля, и огороды. У нас пелась такая частушка: 

    Посмотри товарищ Сталин, 
    Как живётся нам в тылу,
    Шесть солдаток плуг таскают, 
    А четыре борону.

    Весь урожай без остатка отбирали на нужды фронта. От голода стала опухать. В школу приходилось ходить за четыре километра, а одеть было нечего. Ни чулок, ни обуви, всё сгорело вместе с избой. Когда наступили холода, застудила ноги и уже совсем не могла ходить.

    Отец и брат не вернулись с фронта. Мачеха отправила меня к своим родственникам помогать по хозяйству – так началась моя самостоятельная жизнь.

    Юрий Дмитриевич Соколов (1926-2010; начальник штаба по гражданской обороне и чрезвычайным ситуациям НИВЦ. Участник обороны Ленинграда. Житель блокадного Ленинграда. Награжден орденом «Красной звезды», медалями «За оборону Ленинграда», «За боевые заслуги», «За безупречную службу», «За победу над Германией»)

    в 1945 году исполнилось 19 лет
    Подвиг Ленинграда признан всем миром, такого сопротивления, мужества трёхмиллионного города в истории не было. 900 дней и ночей длилась блокада, шли бои, город бомбили, обстреливали из артиллерии и даже из минометов со льда Финского залива.

    Самая трудная была первая зима 1941-42 гг. Темнота, холод и голод. Люди умирали сотнями и их никто не хоронил. Город как бы умер, не ходили трамваи и автобусы, висели оборванные провода. Не работал водопровод и канализация. Воду брали из Невы, на её кипячение ушла вся наша библиотека и сам книжный шкаф, стулья. Моя семья выжила за счёт кошек. Отец их свежёвывал и мясо отдавал матери, а нам говорили: «Кролики». Пятую кошку я принёс сам по просьбе отца. 

    Мне было 14 лет, когда я подал заявление в Военно-морскую школу, куда был зачислен 6 июня, т.е. за две недели до начала войны. 7 августа вместе со спецшколой был отправлен на строительство оборонительных сооружений под Гатчиной. В сентябре начались занятия в спецшколе, и мы слышали звук снарядов, летящих над нашими головами. Удалось пережить и бомбежки, когда, стоя на крыше, защищал дом от зажигательных бомб, слышал свист падающей бомбы, которая упала за три квартала от нашего дома. 

    18 ноября я был последний раз в бане. Ещё ходили трамваи с затемнёнными окнами. Была светомаскировка. И я запомнил это число, потому что зашёл в фотографию. А в бане я испугался, увидев себя в зеркале – на меня глядел скелет, видны были все рёбра и позвоночник, а когда вытирался, то правая рука провалилась в углубление тазовой кости. Можно представить, как я выглядел почти через три месяца, т.к. меня эвакуировали 8 февраля – считаю, что это мой второй день рождения. Отец умер 5 февраля, я был следующий. 

    С 12 февраля я был в военном госпитале в г. Череповец. Всего в госпитале пролежал до 12 июня 1942 г. После госпиталя прибыл в г. Тара Омской области, где находилась Ленинградская военно-морская спецшкола. Два года учебы в Сибири заметно укрепили мое здоровье. 

    В 1949 году закончил высшее военно-морское училище имени Фрунзе и посвятил свою жизнь военной службе в военно-морском флоте.

    Плескачёва Тамара Борисона (17 ноября 1939; старший научный сотрудник НИВЦ)

    в 1945 году исполнилось 6 лет
    Шёл 1943 г. Папа после госпиталя был направлен военным представителем (военпредом) на военный завод в Подмосковье (теперь это микрорайон г. Москвы – Лианозово). Хотя немцев уже от Москвы отогнали, но налёты на Москву продолжались, и особенно доставалось заводу, недалеко от которого находился и наш дом. Тревожные звуки сирен и голос диктора, разносившегося из громкоговорителей и объявлявшего о налётах немецкой авиации, до сих пор стоит в ушах, и забыть это невозможно. После налётов оставалось много воронок, которые постепенно заполнялись водой, образуя множество небольших озёр, вызывающих у детей повышенный интерес. Зимой вода замерзала и, даже после войны, эти озёра в воронках от немецких авиабомб использовались для детских катков. Так мы дожили до Победы. 

    В день Победы наиболее мне запомнился, конечно, победный салют. Мы его наблюдали из окна своего пятиэтажного дома. Так как мы жили вблизи Москвы, то небо над городом просматривалось почти полностью. Среди грохота орудий и многоцветия рассыпающихся огней салюта, особенно привлекал внимания в лучах пересекающихся прожекторов поднятый на дирижабле портрет нашего главнокомандующего. Всё это наблюдали мы вместе с детьми нашего дома, так как родителей всю ночь дома не было.

    Баллада о беженцах

                            Посвящается маме

    Поздней осенью и в очень хмурый месяц
    Появилась я на белый свет.
    Но казалось маме, что он будет светел
    В череде последующих и счастливых лет.

    И ушло ненастье, наступило лето,
    Всё вокруг дышало светом и теплом.
    Купола Софии золотистым цветом
    Наполняли дом наш миром и добром.

    Но не долго длилось безмятежье наше.
    Вскоре наступили другие времена.
    Перешёл границу враг коварный, страшный.
    Началась Великая война.

    Новгород Великий – город наш старинный,
    Оказался вскоре под вражеским огнём.
    Было мне в ту пору годик с половиной,
    А сестрёнке старшей пятый год пошёл.

    Враг дошёл до Волхова, угрожал расправой.
    Все мужчины взрослые были на Войне.
    Оказалось, вскоре, что мы с нашей мамой
    Вынуждены думать сами о себе.

    Без надежды на помощь людскую,
    Но с молитвою на устах
    Наша мама в ту ночь роковую
    Уходила с детьми на руках.

    До сих пор это странно, но, правда,
    Что могли уцелеть мы тогда.
    Ведь на наспех сколоченных баржах 
    Нас отправили в никуда.

    А кругом разрывались снаряды,
    И вздымалась фонтаном река,
    Всем казалось, что смерть совсем рядом.
    Наша баржа - мишень для врага.

    И кружили вокруг мессершмидты,
    Не жалея металла для нас,
    Но как будто завесой закрыты 
    Были мы в тот предутренний час.

    Почему так бывает на свете,
    Объяснить не дано никому,
    Что совсем беззащитные дети
    Устояли, не давшись врагу.

    Миновав огневую преграду,
    Оказались мы вдруг в тишине,
    Что восприняли все как награду
    За пережитое на реке.

    Но теперь, оказавшись на суше,
    Мы не знали, куда нам идти.
    Всю тяжёлую беженцев ношу
    Предстояло понять нам в пути.

    И сомненье, прогнавши из сердца,
    Мама твёрдо сказала себе,
    Будет легче прожить это время 
    У своих, чем в чужой стороне.

    И во время дорожных скитаний
    На попутках, в вагонах, пешком,
    Всё увидеть пришлось нашей маме,
    И она вспоминала потом:

    Было много и страха, и горя,
    И у многих черствела душа.
    Обнажается в людях природа,
    Если к ним вдруг приходит беда.

    У других эти страшные годы
    Наполняли сердца их добром.
    Изнурённые голодом люди
    Делились последним куском.

    Бессонные ночи, голодные дни,
    Все вынесла мама страданья.
    И осенью поздней, в преддверии зимы,
    Закончились наши скитанья.

    Деревня, где наша родня проживала,
    Была, как все русские села, бедна.
    Война их, конечно, совсем разоряла,
    И вскоре сиротскими стали дома.

    Мужчин проводили сражаться с врагами.
    Деревня жила только женским трудом.
    Мы для неё стали лишними ртами,
    И всю доброту оценили потом.

    В суровые дни сорок первого года
    Фашисты дошли и до наших домов.
    Оказалась деревня на линии фронта.
    Нельзя избежать было трудных боёв.

    В боях погибали и немцы, и наши солдаты,
    Но, к счастью, деревня осталась жива.
    Она не была стратегическим пунктом,
    И это спасло нас от смерти тогда.

    А в сорок втором, после страшных сражений,
    Что армия наша победно прошла,
    Мы узнали о папиных многих раненьях
    Из письма, что открыла нам наша родня.

    Он писал, что здоровье идёт на поправку,
    Что хирурги на фронте творят чудеса,
    Но сердце болит от томящего страха,
    Не могла ли случиться и с нами беда.

    Он знал, что на город обрушены тонны снарядов,
    Что в руинах лежит и Софийский собор,
    Нет ни нашей квартиры, ни дома, ни сада,
    Но не знал, удалось ли нам с мамой покинуть наш дом.

    Написали ему, что живём мы в деревне,
    И спаслись просто чудом от страшной беды.
    Эту новость была для него награждением
    За все пережитые годы войны.

    Он видел весь ужас голодной блокады,
    Умерших людей у замерзшей Невы,
    И сотни машин, вывозивших по Ладоге
    Осиротевших детей до безопасной черты.

    И при бомбежке той «дороги жизни» 
    Он выжил, хоть рана серьёзной была.
    И после раненья он стал инвалидом,
    И путь на войну был закрыт навсегда. 

    Потом была встреча, и счастье, и горе,
    Шёл год уже третий с начала войны,
    Наш папа служил на военном заводе.
    Так мы оказались вблизи от Москвы.